Лекция 1+. ВВЕДЕНИЕ. ОСОБЕННОСТИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ХХ ВЕКА И ПРИНЦИПЫ ЕЁ ИЗУЧЕНИЯ.

I. ЛИТЕРАТУРА КАК ФОРМА СМЫСЛА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ.
1). Литературу следует понять в первую очередь как форму смысла человеческого существования, являемого каждый раз в соответствующих исторических условиях. Литературное произведение чаще всего рассматривается как отражение внешнего или внутреннего содержания жизни, т.е. обстоятельств существования человека или особенностей переживания их субъектом (творческой индивидуальностью). Речь идет о преобладании миметических теорий литературы. Однако литература – это скорее способ обнаружения смысла, это самая доступная форма восприятия и освоения актуальной проблематики исторической жизни человека (ср.: Ап. Григорьев о соотношении произведения искусства и жизни), а не простая иллюстрация общественного развития.
2). Оптическая проблема.
С определенной позиции наблюдатель видит не только храм, но и его отражение в воде, за рощей (кадр из кинофильма). Мои наблюдения из окна электички: эта оптика возможна, когда мы несколько отстраняемся, дистанцируемся от реки. Это и есть ситуация вненаходимости, и не только по отношению к тому, что мы стремимся понять, но и по отношению к текучести сего дня. Мы не сплавляемся по реке-истории – да это и не река! – но в каждый момент понимания выбираем точку, с которой видны отражённые в воде вещи. Мы следим за медленным течением, не упуская из виду окрестности в ракурсах видимости и отражения. Воспринимающее сознание следует в русле истории, повторяет её повороты близко к берегу, тогда как зеркало воды, простираясь, таит свои пределы, которые лишь угадываются благодаря вещам и отражениям. Всё сверкает, переливается светом и рябью и требует к себе напряженного внимания. Ускользающее утрачивает внятность, слепит и дразнит.
3). Эстетически-художественное пространство.
Весьма продуктивно различать филологическое знание в зависимости от положенного в его основу типа рациональности. Способ понимания литературы определяет характер её социализации, значение для общественного сознания.
История литературы и литературная традиция представляют собой две основные и взаимосвязанные формы знания о художественной литературе. Первая основана на классической рациональности, представлении о подражательном характере искусства и является временной тематизацией смысла художественной литературы. В классическом литературоведении существует понятие традиции, которое обозначает преемственность литературных эпох и авторов, т.е. линейное взаимодействие литературных явлений в их поступательном развитии. Модернистская критика, утверждающая неклассическую рациональность, предлагает “понимание поэзии как живого целого, заключающего в себе все поэтические произведения, когда либо созданные” [Элиот Т.С. 1987]. Это и есть, по Элиоту, литературная традиция, — всегда равное себе эстетически-художественное пространство, в котором находят место соответствующие ему новые факты искусства.
4). Антропология.
Западный человек осуществляется в своём культурном качестве во многом благодаря литературе: таким образом этот человек узнаёт и знает себя, обнаруживает свои качества. Литературно-художественное творчество референтно не определённой социально-исторической действительности, но человечности, поэтому его смысл может быть вполне понят именно в связи с антропологической проблематикой и наоборот: последняя с очевидностью обнаруживается в литературе. Рассмотрение эстетически-художественного пространства ближайшим образом связано с проблемой интеллектуального переживания человеком обстоятельств собственной жизни и фактов культуры, а также с вопросами психологии восприятия мира и его претворения в искусстве.

II. ОСОБЕННОСТИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В ХХ ВЕКЕ.
1). Фрагмент из романа «Человек без свойств».
15. Духовный переворот

… Век, сошедший тогда в могилу, во второй своей половине не очень-то отличился. Он был умен в технике, коммерции и в научных исследованиях, но вне этих центров своей энергии он был тих и лжив, как болото. Он писал картины, как древние, сочинял, как Гете и Шиллер, и строил свои дома в стиле готики и Ренессанса. Требование идеального господствовало наподобие полицейского управления надо всеми проявлениями жизни. Но в силу того тайного закона, который не позволяет человеку подражать без утрирования, все делалось тогда так корректно, как то и не снилось боготворимым образцам, следы чего и сегодня еще видны на улицах и в музеях, и, связано ли это со сказанным или нет, целомудренные и застенчивые женщины того времени должны были носить платья от ушей до земли, но обладать пышной грудью и основательным задом. <…> (с. 79)
…Из масляно-гладкого духа двух последних десятилетий девятнадцатого века во всей Европе вспыхнула вдруг какая-то окрыляющая лихорадка. Никто не знал толком. Что заваривалось; никто не мог сказать, будет ли новое искусство, новый человек, новая мораль или, может быть, новая перегруппировка общества. Поэтому каждый говорил то, что его устраивало… Но везде вставали люди, чтобы бороться со старым. Подходящий человек оказывался налицо по всюду; и что так важно, люди практически предприимчивые соединялись с людьми предприимчивости духовной. Развивались таланты, которые прежде подавлялись или вовсе не участвовали в общественной жизни. Они были предельно различны, и противоположности их целей были беспримерны. Любили сверхчеловека и любили недочеловека; были доверчивы и скептичны, естественны и напыщенны, крепки и хилы; мечтали о старых аллеях замков, осенних садах, стеклянных прудах, драгоценных камнях, гашише, болезни, демонизме, но и о прериях, широких горизонтах, кузницах и прокатных станах, голых борцах, восстаниях трудящихся рабов, первобытной половой любви и разрушении общества. Это были, конечно, противоречия и весьма разные боевые кличи, но у них было общее дыхание; если бы кто-нибудь разложил то время на части, получилась бы бессмыслица вроде угловатого круга, который хочет состоять из деревянного железа, но в действительности все сплавилось в мерцающий смысл. Эта иллюзия, нашедшая свое воплощение в магической дате смены столетий, была так сильна, что одни рьяно бросались на новый, еще не бывший в употреблении век, а другие напоследок давали себе волю в старом, как в доме, из которого все равно выезжать, причем обе эти манеры поведения не замечали такого уж большого несходства между собой.
Если не хочется, то и не надо, стало быть, переоценивать это прошедшее «движение». Да и существовало то оно лишь в том тонком, текучем слое интеллигентов, который единодушно презирают поднявшиеся сегодня опять, слава богу. Люди с мировоззрением, при всех его противоречиях непробиваемым, и не распространилось на массы. Но хоть историческим событием все это не стало, событьицем оно было, и оба друга, Вальтер и Ульрих (с. 80), застали еще, когда были молоды, его мерцанье. Сквозь неразбериху верований что-то тогда пронеслось, как если бы множество деревьев согнулось под одним ветром, какой-то сектантский и реформаторский дух, блаженное сознание начала и перемены, маленькое возрождение и реформация, знакомые лишь по лучшим эпохам, и тот, кто вступил тогда в мир, чувствовал уже на первом углу, как овевает этот дух щёки (с. 80, 81).

2) Русский модернизм и европейское социально-культурное развитие.

Русские и европейские писатели-модернисты были поэтами истребленного поколения. Ожидаемый человеческий прогресс (общественно-интеллектуальный) не имел места (почти), т.к. в созидаемом ими поэтически мире оказалось некому жить (быть). Речь идет о рассеянии, вырождении и гибели культурного слоя, поколения русских людей, породившего модернизм. Утратив эту свою почву, пространство, модернизм не имел художественно-эстетических и антропологических последствий того масштаба, который ожидался поэтами и ценителями искусства той эпохи. Поэты как бы потеряли свое поколение («потерянное поколение»?), не говоря уже о трагических судьбах самих художников. Поэтому последующее искусство ХХ века вызывало досаду у Бродского своим явно низким уровнем по сравнению с художественными достижениями модернистов. По-видимому, сказанное относится не только к русской литературе, но в целом к культуре Европы ХХ века, которую следует понять в связи с социальным кризисом, т.е кризисом рационализма (фашизм и большевизм) и массовым истреблением людей. Литература 50-х – 60-х годов снова обращена к чувственному опыту, во-первых, в связи с обостренностью восприятия жизни, освобожденной от угрозы насильственного уничтожения; во-вторых, на почве сексуальной революции, в упоении бездумной свободой жить без оглядки на принуждение.
Относительно России можно говорить о редукции эстетического сознания (осмыслить в этом отношении работу Б. Гройса «Рождение социалистического реализма из духа русского авангарда»). Так была утрачена инициатива культурного (духовного) развития, которую так чувствовали зарубежные писатели (Рильке, Гамсун и др.). Литература как бы делает шаг назад, отступает, оставляет завоеванный было рубеж. Вершины творческих свершений, которые с таким воодушевлением характеризует Бродский в эссе «По ком звонит осыпающаяся колокольня?» Впрочем, люди всегда спускаются вниз («с покоренных вершин» В. Высоцкий), потому что не могут там жить. Ведь они всего лишь люди. Однако вершины остаются навсегда, Гималаи человеческого духа, где, выражаясь высокопарно, могут найти прибежище не только избранные: многие в состоянии взойти, каждый — на доступную ему высоту, чтобы увидеть мир иначе и навсегда изменить свойства своего зрения. (Впрочем, это касается и классического искусства, меняющегося в нашем восприятии).
Модернизм – это высшее достижение человека классической культуры, это парадоксальным образом триумф классического искусства в форме его диалектического отрицания (неклассического преодоления и даже развития). Таковы тут метадиалектические отношения.

3). Модернизм и классическое искусство (по статье «Проблема нового систематизма…»).
4). Модернизм как таковой: тематика, поэтика, риторика.
Важнее не различение течений, а представление о целостном явлении – модернизме, — как искусстве, основанном на неклассической рациональности.

III. Периодизация русской литературы ХХ века.
Периодизация составляет проблему литературоведения, т.к. общепринятый хронологический принцип систематизации материала в данном случае не очень продуктивен.
1). Программа МГУ.
«Учебная программа отражает историю русской литературы ХХ века – Российской империи, СССР, Российской Федерации, русского зарубежья.
Программа состоит из трех частей:
1. Русская литература конца XIX – начала ХХ вв (1890-1922гг.0.
2.Русская литература СССР и Российской Федерации (1920-1990гг.).
3. Литература русского зарубежья».

2). Программа СГУ:
— литература первой трети ХХ века;
— литература 1930-1940 гг.;
— литература 1950-1980 гг.;
— литература рубежа ХХ-ХХI вв.
Периодизация в каждом случае имеет свое основание, аргументацию выделения именно этих периодов. Мы будем условно придерживаться обозначенных хронологических рамок, имея в виду своеобразную драматургию сосуществования и взаимодействия форм литературного творчества, ориентированных на классическое и неклассическое понимание искусства ( в соответствии с формами рациональности).