К основам изучения поэтической личности Лермонтова

1.
В настоящей статье получают актуальное осмысление и развитие понятия, обоснованные, в частности, в известных исследованиях Б.М. Эйхенбаума «Литературная позиция Лермонтова» (1941) и Е.Г Эткинда «Пастернак и Лермонтов. К проблеме поэтической личности» (1990) (см. об этом: [9, С. 101 – 109]). В заголовках этих источников содержатся терминологические сочетания слов, которые могут быть поняты двояко: с точки зрения подражательного или жизнетворческого смысла литературы. Традиционные отечественные исследования литературы чаще всего основаны на классическом принципе подражательности искусства. Литературная позиция у Б.М. Эйхенбаума означает ориентацию художника относительно литературного развития эпохи, его отношение к литературным практикам в традиционном понимании (классицизм, романтизм, реализм и т.п.) С другой стороны, литературная позиция может быть понята как результат интеллектуального переживания художником собственной духовной жизни в конкретных условиях социокультуры. Последняя понимается как постоянно творимая людьми, духовно и практически, «реальность, в которую погружён любой человек». «Искусственная среда, в которой мы пребываем, являет собой идейное преображение мировой материи, утрачивающей свои изначальные свойства и приобретающей новые – подобно глине, подвергаемой обжигу» [15, С. 7] Художник осознанно преодолевает литературную зависимость, риторичность творчества. В процессе такого художественного познания действительности возникает поэтическая личность, т.е. художник является (сбывается) с помощью собственного творчества, поэтически рождается, становится собой в творческой ипостаси – его главном, определяющем качестве, сознаваемом им самим как подлинное существование, помимо которого всё остальное несущественно. Таким образом позиции поэта относительно литературной традиции противопоставляется самоопределение художника с помощью литературы. В этом и заключается экзистенциальный смысл художества.
Нам кажется продуктивным придать понятиям поэтическая личность и литературная позиция дополнительный, а именно – экзистенциальный, смысл. В сходном контексте Л.Д. Ландау, по воспоминаниям Вяч. Иванова, говорил о парадоксальной с точки зрения классического представления необходимости для физических научных исследований влить «новое вино в старые мехи», как раз имея в виду, что известному классическому представлению (понятию) следует придать дополнительный смысл, посмотреть на определённые уже вещи с новой точки зрения.
Б. Пастернак писал даже не о творчестве непосредственно, а о вдохновенном продуктивном состоянии человека-поэта, которое и считал подлинно жизнью: «Я больше всего на свете (и может быть это единственная моя любовь) люблю правду жизни в том её виде, какой она на одно мгновенье естественно принимает у самого жерла художественных форм, чтобы в следующее же в них исчезнуть» [10, С. 17], а Бродский говорил о стихах как о «побочном продукте», ибо важно, «что с человеком, с индивидуумом происходит в метафизическом плане», а не результат стихосложения [6, С. 316]. Речь идёт о личностном самоопределении художника посредством сочинительства, об экзистенциальном аспекте творчества, а не об овладении литературной формой или известными философскими идеями. Литературоведческое понятие поэтическая личность можно рассматривать как интегрирующее начало антропологического смысла поэзии.
Именно такое понимание поэтического творчества было свойственно Б. Пастернаку. Он прямо называет Лермонтова одним из своих поэтических источников. В письме к Ю.-М. Кейдену он пишет: «…там, где Пушкин реалистичен и высок в своей творческой деятельности, Лермонтов её живое личное свидетельство. Но то, что мы ошибочно называем романтизмом у Лермонтова, в действительности, как мне представляется, — необузданная стихия современного субъективно-биографического реализма и предвестие нашей современной поэзии и прозы» [11, С.356]. Определение «субъективно-биографический реализм» и есть осознание собственной пастернаковской литературной позиции «поверх барьеров» в связи с художническим открытием Лермонтова, который был для Пастернака «Олицетворением творческой смелости и открытий, началом свободного поэтического утверждения современности…» [11, С. 356]. Поэтическая личность в таком понимании воспринимается как живое присутствие человека-поэта в открытости творимого им мира. Это своеобразное художественное пространство, единство и есть «жизнетворчество». Отметим, что похожим образом Пастернак переживает присутствие Маяковского [11, С. 93–120].
В письме к Д.Е. Максимову (1957 год) Пастернак уточняет: «Когда в 1917 г. я наобум, не долго думая, написал на титуле «Сестры моей — жизни» не «Памяти Лермонтова» или что-нибудь подобное, «Посвящается Лермонтову», точно он был ещё тогда не то, что в живых, но в рядах случайных прохожих, ещё неведомых, или недостаточно увековеченных абстрактностью признания, точно его тем летом где-нибудь ещё можно было встретить, я не только имел в виду выразить это чувство чего-то совсем недавнего, непросохших следов ночного дождя или незатихающих, неотзвучавших отголосков только что прокатившегося звука, я долго, всю свою жизнь льстил себя надеждой раскрыть в статье, в прозе это таинственное могущество лермонтовской сущности, эту драму свежести что ли, её секрет и загадку» (цит. по: [5, С. 83, 84]).
Лермонтов и его поэзия являются Пастернаку не тождеством биографического порядка, а переживаются как своеобразная телесность смысла [7, С. 22 – 29]. Субъективность поэта понимается как средство открытия всеобщности переживания мира. Искусство есть «выражение единственности бытия, свидетельство нового восприятия и философского понимания единства и полноты жизни как таковой» [11, С. 354]. Сам Лермонтов – это его творчество, «живое свидетельство» стихов, а не поручик Тенгинского полка с «подорожной по казённой надобности». И. Бродский скажет позже о Томасе Венцлове: «стихи диктуются языком и уникальностью человеческого существа, носящего имя Томаса Венцлова. В известном смысле это они – Томас Венцлова, а не грузное тело, предъявляющее при пересечении очередной границы американский паспорт на это имя» [4, С. 126].
Теоретические открытия Б. Пастернака и эссеистики русского модернизма, кажется, не были вполне освоены литературоведческой наукой, воспринимались как субъективное мнение художника, характеристика главным образом его собственного взгляда на поэзию. Но именно у Пастернака имеется в виду единосущность понятий литературная позиция и поэтическая личность.. Отсутствие академических определений в описании проблемы свидетельствует о новой познавательной позиции в эссеистике Б. Пастернака (см. об этом: [8, С. 19 – 27])

2.
В статье «Литературная позиция Лермонтова» Б.М. Эйхенбаум анализирует мировоззренческие и поэтически-художественные источники творчества поэта, пишет о влиянии декабристского понимания действительности и одновременно – поэзии любомудров и «русского шеллингианства». Эти литературные источники оказываются средством самопознания юного поэта, способствуют его поэтическому становлению. При этом ранняя лирика Лермонтова проникнута его личным опытом, автобиографична. Б.М. Эйхенбаум устанавливает, «что Лермонтов с самого начала пробует свои силы в самых разных направлениях, переходя от лирики к поэмам, от поэм к драме, от драмы к роману; при этом в каждом его произведении чувствуется личный опыт пережитого и передуманного». Авторское «я» в его юношеской лирике настолько многозначительно и настолько реально (а не условно, как в традиционной лирике того времени), что ее анализ оказывается в то же время изложением его биографии» [18, C. 8]. Заметим, что опыт восприятия мира у юноши Лермонтова в значительной мере возникает из литературного переживания своей собственной жизни, начиная с биографического вымысла («испанская», позже «шотландская» версии происхождения рода). Например, чувство любви в ранней лирике выражено с явным оттенком литературности несмотря на несомненную искренность страстного переживания. В этом сочетании и состоит риторичность ранней поэзии.
По мнению Б. Эйхенбаума, художественное мышление Лермонтова, отличающееся многожанровостью и автобиографизмом, становится преимущественно «тематическим». Это значит, что «На первый план выступают элементы содержания, мысли; работа идет не над деталями поэтической терминологии, не над освежением эпитетов, а над изменением старых тем и над вводом новых» [18, С. 8]. Эйхенбаум как будто находит оправдание риторичности. Что значит «ввод новых тем» с использованием старой «поэтической терминологии»? Основная тематика произведений раннего Лермонтова вполне соответствует обиходу романтической поэзии, однако с поправкой на гениальность нового поэта, которая сказывается прежде всего в «страстности мысли»: именно об этом качестве романтического самосознания скажет позднее Печорин.
Указывая на многочисленные источники Лермонтова из разных литератур и авторов, Б. Эйхенбаум фактически говорит о трёх значимых сторонах раннего творчества: содержательно это 1) интеллектуальное переживание русской и европейской литературной традиции в её достаточно полном современном охвате (источники из английской, французской, немецкой литератур) и одновременно – 2) «риторичность» языка этого освоения, выражающаяся в «искусстве готового слова» (А.В. Михайлов), который, в свою очередь, 3) служит речевой манифестацией личного жизненного опыта — размышлений, восприятий, чувствований – того, что является предметом интеллектуального переживания и его речевого воплощения, – языка новой романтической поэзии на русской почве. Б. Эйхенбаум цитирует своеобразные «афоризмы» Лермонтова, которые в поэзии стали «окаменелостями», «формулами» поэтического языка, риторикой: «боренье дум», «желание блаженства», «ноша бытия», «гармония вселенной», «жажда бытия», «сумерки души» [18, С. 11]. Можно продолжить этот список «поэтической терминологии» юного Лермонтова: «огонь любви», «угрюмое уединение», «чёрные думы», «страстный пламень поцелуя», «буйные страсти» и т.п.)
Нам кажется, что есть возможность уточнить обоснованные представления Б. Эйхенбаума. Ранняя лирика Лермонтова скорее автопсихологична, ибо связана с личными обстоятельствами юного романтика не столько событийно-биографически, а со стороны нравственно-психологического опыта познания жизни, в том числе, благодаря освоению художественной литературы – источника не только внешнего тематического влияния, но и формирования ментальных предпосылок художественного творчества. Обаяние искусства сочетается со страстной натурой поэтического гения, а познавательное отношение к миру, новое художественное усилие выводит на первый план подлинную тему поэзии – творчески продуктивную личность, художническое самоопределение которой предполагает единственное отношение к миру – уникальную литературную (т.е. обретённую с помощью литературы, творчества) позицию как способ существования, присутствия человека-поэта. Это рано сознаёт, юный романтик. Достаточно вспомнить соотносительную пару ранних стихотворений: К***(«Не думай, чтоб я был достоин сожаленья…», 1830) и «Нет, я не Байрон, я другой…» (1832). Во втором случае недопустимо акцентировать внимание на национальном мотиве «с русскою душой»:
«…кто / Толпе мои расскажет думы?
Я – или бог – или никто».
[1, т.1, С. 321].
В отчётливо воспринимаемом стихе очевидно жизнетворческое (одновременно с оттенком демонического для романтика) отождествление «я – творец», которое станет актуальным в поэзии русского модернизма (Сологуб, Блок, Пастернак). Если в оде Г.Р. Державина «Бог» переживается как антитетичность человеческого самоопределения: «Я царь – я раб – я червь – я бог!» (1784) [12, С. 301], то Ф.К. Сологуб почти буквально понимает Лермонтова, но разрывает взаимосвязь мечтаний и общественных ожиданий поэта: «Я – бог таинственного мира, / Весь мир в одних моих мечтах» (1896) [14, С. 112]. (Ср. у Лермонтова: «В уме своём я создал мир иной…» [1, т.1, С. 32]. Однако задача нового поэта русской пост-романтической эпохи – обнаружить своё измерение мира, найти, передать словом эти мерцающие состояния сомнений и прозрений, данные уникальному опыту. Это несовместимо с дуализмом Ф. Сологуба.
Дать миру «названье» — значит обнаружить его, сделать осязаемым для всеобщего восприятия.
«Холодной буквой трудно объяснить
Боренье дум. Нет звуков у людей
Довольно сильных…» [1, т.1, С. 167].
Поиск собственного слова / смысла – основополагающая интенция всего краткого творчества Лермонтова, своеобразная «драматургия» незавершённости поэтической судьбы.
Сама по себе «поэтика готового слова», риторичность не способствует, как нам кажется, «вводу новых тем», но она отчасти формирует основу центральной темы для Лермонтова – это обретение нового качества лирического субъекта. Это жаждущее воплотиться в стихе «я» поэта, личностное начало принципиально анти-риторично, автопсихологизм сочетается с процессом необходиимой социально-психологической интериоризации. Подлинные индивидуальные чувства в конкретную эпоху литературного и общественного развития неизбежно обретают заёмное выражение, глубина актуального переживания нивелируется старыми словами, попадает в плен ставшего искусства, окаменелости чувств. Самопознание и поэтическое дарование нового поэта, гения, должны преодолеть зависимость от языка (т.е. художественных форм влиятельной поэзии, — байронизма в нашем случае) – это и есть путь развития «нового сильного поэта», который испытывает «страх влияния» (термины Гарольда Блума) и не должен поддаться «власти языка» (Р. Барт). Лермонтов пишет М. А. Лопухиной от 23 декабря 1834 года: «…когда я ловлю себя на том, что восхищаюсь собственными мыслями, я стараюсь вспомнить, где я их вычитал!..» [1, т.4, С. 388, 389]
Термин литературная позиция следует в нашем случае понять как обретение поэтом собственного миропонимания с помощью сочинительства. Основа литературной позиции Лермонтова — это самоопределение гения, сознающего, что судьба поэта – явиться словом и стать миром – и это формула экзистенциального понимания поэзии.
Важно заметить, что указанное освоение традиции имеет именно характер интеллектуального переживания собственного опыта в связи с литературными смыслами, а не изучение источников по философии или публицистике Ламартина, Шеллинга, Локка или поэтов французской, немецкой и английской литературы, которых называет Б. Эйхенбаум в качестве источников влияния. Вряд ли и позднее Лермонтов познакомился непосредственно с философскими источниками. В. Асмус пишет: «Источники и корни его (Лермонтова – С.З) философской рефлексии перепутаны и глубоко погружены в темную почву, неисследованную, да и вряд ли доступную окончательному исследованию» [2, С. 84]. Однако Б. Эйхенбаум утверждает обратное: «поэтический язык юного Лермонтова содержит в себе явные следы чтения философских книг, его невозможно вывести из языка современной Лермонтову поэзии» [18, С. 20]. Учёный утверждает связь творчества Лермонтова непосредственно с философий Шеллинга, вместе с тем он не может указать источники, не знает их, ставит научную задачу прояснить это отношение, вряд ли разрешимую.
В современном издании Д.Г. Байрона дана следующая аннотация: «В настоящий сборник вошли поэмы и стихотворения, изменившие жизнь целого поколения интеллектуалов Европы и США… Произведения, ставшие основой поэтического романтизма, выводящего на свет совершенно нового героя – страстно и яростно чувствующего человека, демонстративно не признающего законов общества и религии и дерзко их нарушающего…» [3, С. 3]. И это в первую очередь сам Байрон – поэтически явившаяся личность, претворившая мир, открывшая ему – а не литературе! — новое измерение, названное «байронизмом». Поэтому слово «влияние» не подходит: сама жизнь по-новому открывается для современников — поэтическим явлением в ней Байрона. Можно сказать, социкультура творится благодаря явлению нравственно-психологической экстериоризации.
Подобным образом воспринимается на рубеже XIX – XX вв. способ жизнеутверждения Ф.В. Ницше. Именно процесс самоопределения творящей личности является одновременно жизнетворчеством, это можно пояснить с помощью мотивного комплекса Ницше (воля к власти, переоценка ценностей, вечное возвращение). Отчасти под влиянием Ницше в европейском культурном сознании возникает и укореняется новое умонастроение, вкус к жизни, истоки которого В.С. Соловьёв связывает с Лермонтовым: «Я вижу в Лермонтове прямого родоначальника того духовного настроения и того направления чувств и мыслей, а отчасти и действий, которые для краткости можно назвать “ницшеанством”» [13, С. 379]
Неожиданное указание русского философа на связь литературной позиции Лермонтова с некоторыми взглядами Ницше подчёркивает личностное начало, романтическое богоборчество. В.С. Соловьёв считал лермонтовский индивидуализм пороком его поэзии, тогда как это была, по позднейшему высказыванию Пастернака, «необузданная стихия современного субъективно-биографического реализма и предвестие нашей современной поэзии и прозы» [11, С. 356].
Очевидно, следует говорить о когнитивном единстве, вечной сопряжённости человека и мира: мир открывается во всей полноте своего общественно-исторического состояния индивидуально-творческим усилием, творится в своей подлинности заново, претворяется в произведении искусства… М. Хайдеггер пишет: «Поэзия есть установление бытия посредством слова» [17, С. 42]. Так возникает «поэтически-жизнь», на подлинность которой указывал Аристотель.
Одновременно возникает поэтическая личность: «…человека, явленного поэтически (посредством поэтического творчества), следует осмыслить, в противоположность лирическому герою, как объективацию поэтического, которое представляет собой момент осуществления в мире человека-поэта, а не моделирование им действительности в соответствии со своими более или менее текущими взглядами» [7, С. 263]. Более точным будет обозначение поэтически-личность, т.к. для человека-поэта нет и не может быть ничего более существенного
Б.М. Эйхенбаум понимает формирование литературной позиции как взаимодействие жизненного и творческого с литературным и ставшим. При этом динамика взаимодействия и результат развития, как нам кажется, описаны неточно. Уникальность поэтической личности достигается в создании художественных форм, называющих или указывающих на новый предмет интеллектуального переживания смыслов индивидуального и социального опыта, освобождаемого от риторики. В ранней лирике Лермонтова и поэме «Демон» таким предметом становится самобытное осмысление библейских мотивов (см. об этом: [7, С. 122–194]). Окончательно такое освобождение невозможно из-за «власти языка», но стремление к нему является главным качеством поэтической личности. Поэтическая личность Лермонтова развивается от ранних риторических форм, лирического героя, к самоопределению в процессе интеллектуального переживания экзистенциальных феноменов (любовь, смерть, труд, стремление к господству, игра) (см. об этом: [16, С. 358-360]), а не романтической тематики жизни. Имеются в виду главным образом «вершинные» произведения Лермонтова – поздняя лирика, «Маскарад», «Герой нашего времени».

Примечания
1. Лермонтов М.Ю. Собрание сочинений в четырёх томах. Т. 1-4. / М.Ю. Лермонтов. – Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1979 – 1981.
2. Асмус В. Круг идей Лермонтова // М. Ю. Лермонтов / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — М.: Изд-во АН СССР, 1941. — Кн. I. — С. 83—128. — (Лит. наследство; Т. 43/44).
3. Байрон, Джордж Гордон [Паломничество Чайльд-Гарольда: [сборник, перевод с английского] / Джордж Байрон. – М.: Издательство АСТ, 2022. – 512 с.
4. Бродский И. Сочинения Иосифа Бродского. Том VII. – СПб: Пушкинский фонд, 2001. – 344 с.
5. Бройтман С.Н. Поэтика книги Бориса Пастернака «Сестра моя – жизнь» / С.Н. Бройтман. – М.: Прогресс-Традиция, 2007. – 808 с.
6. Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским / Вступительная статья Якова Гордина. – М.: Издательство Независимая Газета. 1998. – 328 с.
7. Зотов С.Н. Художественное пространство – мир Лермонтова // С.Н. Зотов. – Таганрог: Изд-во Таганрог. гос. пед. ин-та, 2001. – 322 с.
8. Зотов С.Н. Поэтическая практика русского модернизма (основы экзистенциальной исследовательской практики): учеб. пособие / С.Н. Зотов. – Таганрог: Изд-во Таганрог. гос. пед. ин-та имени А.П. Чехова, 2013. – 140 с.
9. Зотов С.Н. Поэтическая личность Лермонтова и психопоэтика Е.Г. Эткинда // Источники по лермонтоведению и изучению лермонтовских мест. Материалы Международной научной лермонтовской конференции – 2023. – Пятигорск: ПГУ, 2024. – С 101–109.
10. Марина Цветаева. Борис Пастернак. Души начинают видеть. Письма 1922–1936 годов. – М.: ВАГРИУС, 2004. – 720 с.
11. Пастернак Б. Об искусстве. «Охранная грамота» и заметки о художественном творчестве / Б. Пастернак– М.: Искусство, 1990. – 399 с.
12. Русская литература – век XVIII / Сост., подгот текста и примеч Н. Кочетковой, Е. Кукушкиной, К. Лаппо-Данилевского и др. Вступ. статья Н. Кочетковой. – М.: Худож. лит., 1990. – 735 с.
13. Соловьёв В.С. Философия искусства и литературная критика / В.С. Соловьёв. – М.: Искусство, 1991. – 701 с.
14. Сологуб Ф.К. Лирика / Ф.К. Сологуб. – Мн.: Харвест, 199. – 480 с.
15. Смирнов И.П. Ум хорошо, а два лучше. Философия интеллекта / Игорь П. Смирнов. – М.: Новое литературное обозрение, 2021. – 352с.
16. Финк Э. Основные феномены человеческого бытия // Проблема человека в за философии. – М.: Прогресс, 1988. С. 357 – 403.
17. Хайдеггер М. Гёльдерлин и сущность поэзии // Логос. Философско-литературный журнал. – 1991 – №1. – С. 37–47.
18. Эйхенбаум Б. Литературная позиция Лермонтова // М. Ю. Лермонтов / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — М.: Изд-во АН СССР, 1941. — Кн. I. — С. 3—82. — (Лит. наследство; Т. 43/44).