ЭВОЛЮЦИЯ ЛИРИЧЕСКОГО ГЕРОЯ А.А. БЛОКА И СОФИОЛОГИЯ ЯКОБА БЁМЕ

Аннотация. Собрание своей лирики А.А. Блок назвал «трилогией вочеловечения». Ме-тафорический смысл конкретного евангельского понятия в рефлексии русского поэта проясня-ется в непосредственной соотнесённости с софиологией Якоба Бёме, мистические прозрения которого повлияли на развитие немецкого идеализма и европейской мысли в целом.
Ключевые слова: символизм лирический герой софиология теология.

S.N. Zotov

EVOLUTION OF THE LYRCAL HERO OF A.A. BLOK
AND THE SOPHIOLOGY OF JACOB BOEHME

Abstract. A.A. Blok called the collection of his lyrics the «trilogy of incarnation». The meta-phorical meaning of a specific gospel concept in the reflection of the Russian poet is clarified in direct correlation with the sophiology of Jacob Boehme, whose mystical insights influenced the de-velopment of German idealism and European thought in general
Key words: symbolism lyrical hero sophiology theology

1.
А.А. Блок определял трилогию своей лирики в предисловии к изданию и письме к А. Белому как драму творческого пути, обретение художником общественной позиции: «Таков мой путь, … я твердо уверен… что все стихи вместе — «трилогия вочеловечения» (от мгновения слишком яркого света — через необходимый болотистый лес — к отчаянию, проклятиям, «возмездию» и … — к рождению человека «общественного», художника, мужественно глядя-щего в лицо миру, получившего право изучать формы, сдержанно испытывать годный и не-годный материал, вглядываться в контуры «добра и зла» — ценою утраты части души» [3]. В.И. Коровин, как и сам поэт, акцентирует гуманистический смысл высказывания, не игнорируя ми-стический уровень: «Все три тома лирики Блока, всю трилогию «вочеловечения» можно рас-сматривать и как мистерию, ибо в нее вовлечены не только конкретные лица и события, но и запредельные. Единая лирическая тема «Блок» развертывается как на фоне истории, так и во вселенной». Кроме того, обобщая свой путь, Блок различал в нем периоды мистической «тезы» (1900-1903), скептической «антитезы» (1904— 1907) и «синтеза» (позднее творчество)» [11, 583].
Слово «вочеловечение» означает в христианстве явление Бога в образе человека Иису-са. Церковнославянскому выражению «вочеловечившася» в русском тексте молитвы «Символ веры» соответствует перевод «ставшего человеком» [13]. В православной традиции чаще упо-требляется слово «Боговоплощение». Слова «вочеловечение» нет в энциклопедическом сло-варе «Христианство» [19], в котором использованы статьи авторитетных русских богословов и историков конца XIX начала XX вв. Таковы особенности словоупотребления указанной эпохи. А.А. Блок и его комментаторы понимают это слово метафорически. Такая позиция, на первый взгляд, свойственна в цитированном выше тексте А.А. Блоку – издателю и систематизатору собственной поэзии. Однако слово «вочеловечение», как нам кажется, указывает на символи-ческий параллелизм сакрального события (Боговоплощения) и поэтического претворения по-эта (обозначено самим Блоком как «вочеловечение» в творчески земном значении), смысл ко-торого станет предметом дальнейшего обсуждения.
В художнической рефлексии Блока сопрягаются религиозно-мистический и творче-ски-практический уровни смысла при посредстве софиологии. Сакральный термин означает в данном случае последовательное единство всего духовного, творящего – божеского и челове-ческого. Такое уподобление (отождествление) объясняет познавательный принцип поэзии Блока и способ, предпосылку его критического освоения.
В позднейшем высказывании Блока субъект лирики в значительной степени отделяется от автора-поэта, становится художественным образом — посредником, результатом интеллек-туального переживания действительности и культуры художником, в частности, – воплоще-нием библейского миропонимания. Субъект лирики объективируется, становится лирическим героем, обретает определенность своеобразного эпического персонажа, переживания которого выражает автор – поэт А.А. Блок. Именно в связи с такой органичной для Блока рефлективно-стью и возникает впервые понятие «лирический герой», которого до этих пор не существовало в литературоведении [см. об этом: 16, 118; 10, 253]. Впоследствии это понятие используется при обсуждении лирики вообще, но только в случае с Блоком оно имеет прямой, непосред-ственный смысл. «Трилогия вочеловечения» с этой точки зрения напоминает эпос, своеобраз-ную эпопею духовного поиска христианского человека, даже мистерию в софиологическом преломлении. «СОФИОЛОГИЯ – совокупность идей, концепций, учений о Софии Премудрости Божией, сложившихся в рамках эллинистической, ветхозаветной и новозаветной традиций» [15; 14, 533].
Рождение лирического героя у Блока мистифицируется в христианском духе. Этот ми-стицизм ближайшим образом связан с традицией софиологии Вл. Соловьёва, поддержан еди-номыслием современников (А. Белый) и явился главным выражением символизма поэзии А. Блока. В соответствии с софиологической рефлексией Я. Бёме, лирический герой порождён субъектом поэтического освоения мира — Блоком и есть как бы «сыновняя ипостась» художе-ства.
2.
М. Хайдеггер пишет: «Учение Бёме о божественной Софии (Теософии) стало известным в России уже в XVII веке; русские говорили тогда о святом отце церкви Якобе Бёме; возобнов-ление этого влияния Якоба Бёме произошло в России в начале XIX столетия, совпав [затем] с мощным воздействием Гегеля и Шеллинга (Владимир Соловьев)» [18]. Есть основание утвер-ждать, что символистская художественная интенция Блока соотносима с мистическими про-зрениями Я. Бёме, в частности, в книге «DE INCARNATIONE VERBI, или О вочеловечении Иисуса Христа» (1627? год) [4]. В откровениях Бёме содержится синтез средневековых (и ба-рочных) понятий и образов-аллегорий, которые могут прояснить мистическую строну лирики Блока. Как пишет Е.Л. Шураева, «Символизм воспринимал средневековье не только как куль-турную стилизацию, как заимствованные им из средневековой культуры отдельные мотивы, сюжеты и образы, но, прежде всего, как типологически сходное мировосприятие, комплекс глубоких религиозно-философских и мировоззренческих представлений («гностическое хри-стианство», толкование Троицы, образ Богоматери и др.)» [22].
Нам кажется, что своеобразная «еретическая» аллегореза Бёме может быть аналитиче-ски связана с особенностями символизма Блока, хотя и не удалось пока установить непосред-ственное знакомство русского поэта с откровениями немецкого визионера. В начале цикла «Ямбы» (Третья книга лирики) Блок проясняет свою позицию:
«О, я хочу безумно жить:
Всё сущее — увековечить,
Безличное — вочеловечить,
Несбывшееся — воплотить!» [6, 173]
Слово «вочеловечение» означает здесь осознанную творящую инициативу лирического героя. Если учесть смысл эпиграфа — «Негодование рождает стих» (Ювенал), — то творчество здесь следует понять, как открытие жизни через личный подвиг, — поэтически явить собствен-ным участием познанную страдательность, ущербность человеческой жизни, становящуюся внятной благодаря непосредственному переживанию «страшного мира», воплощению лири-ческого героя в мире людей. Такое толкование соответствует рефлексии Блока об экзистенци-альном качестве собственной поэзии. т.е. Искусство творит мир и самого художника посред-ством «сильных глаголов»: «увековечить», «вочеловечить», «воплотить». Этот смысл понятия важен и в мистическом отношении, как это будет понятно ниже, в связи с Бёме.
Якоб Бёме-«еретик» подвергался гонениям со стороны церкви в лице её ответственных представителей, но также и имел значительный отклик и поддержку среди интеллектуалов своего времени. Строго говоря, с ортодоксальной позиции его толкование, «индивидуальный миф» (Шаулов) разрушает тайну Библии, поэтический «эллипсис» Священного Писания: ска-зание о неисследимом и несказАнном, принципиально недоступном пониманию и изъяснению устроении мира, т.е. о его началах (сотворении мира, грехопадении человека, отпадении анге-лов, изгнании отступников из рая и с небес). Тайна Библии, этиология бытия символически за-ключены в первых трёх главах «Книги Бытия». Умолчание, или эллипсис, в этом тексте и есть поэзия Вечной Книги. [см. об этом: 10, 133-136]. Всякая экспликация произвольна, ибо умол-чание в библейском тексте невосполнимо, тайна не может быть нарративом, она явлена поэти-чески.
Однако экспликация Я. Бёме становится, по мнению Гегеля, началом диалектической мысли, — на почве теологии и алхимии, а также — ранней греческой философии (Гераклит об огне) и мифологических представлений (андрогин). Поэтичность Библии порождает в процессе рационализации образы софиологии, ставшие затем источником понятий классической немец-кой философии. Как скажет позднее Э. Гуссерль, в западной философии христианский «Бог … логизируется и даже становится носителем абсолютного логоса» [8, 316]. В этом заключается значение Я. Бёме для истории европейской культуры. Но таковы и все поэтические устремле-ния постичь и выразить эту тайну, например, у Гёте, у романтиков (Байрон и др., особенным образом — Лермонтов) или в символистской поэзии. Софиология В.С. Соловьёва, по-видимому, имеет одним из источников как раз мистику Бёме, который считается первым «софиологом» [см. об этом: 9, 566-572]. Ниже мы не рассматриваем вопрос, был ли Блок непосредственно знаком с текстами Я. Бёме, пытаемся установить типологические связи русской символистской поэзии и немецкого мистицизма, соотношение между определенностью аллегорий софиологии и многосмысленностью символов.
Бёме использует в своих текстах термины теологии. «ТЕОЛОГИЯ (греч. θεολογία, букв. — богословие, от θεóς — Бог и λóγος — слово, учение) — учение о Боге, построенное в логических формах идеалистической спекуляции на основе текстов, принимаемых как свидетельство Бога о Самом Себе, или Откровение» [1]. Учение Бёме, основанное на теологии, не ограничивается логическими формами и текстами Священного Писания. Немецкий мистик использует термины теологии в особенном смысле, в соответствии с откровениями, имевшими место в его соб-ственном визионерском опыте. Комментатор говорит об индивидуальности «антропософского мифа Бёме, в котором, так же, как и в его онтологии, большое значение придано началу — мо-менту сотворения человека. Важнейшим источником этого мифа, без преувеличения — автор-ского, является, естественно, библейская история, однако развитие и преображение, которому у Бёме подвергается ее толкование, восходит к гностическим учениям времен зарождения христианства и к апокрифическим евангелиям и носит отчетливо герметический характер» [20, 7].
Ниже кратко изложены основы представлений Я. Бёме, а также необходимые, на наш взгляд, пояснения к ним.
Комментарий С.М. Шаулова: «Прежде всего, это относится к модели андрогинного (двуполого) человека, жившего в Раю. Первоначально, по Бёме, Адам не был человеком в нашем теперешнем обиходном представлении, потому что его сотворение продолжало и вен-чало весь процесс, воплощая в нем целостную суть исходной Божественной Воли и все эле-менты и качества, рожденные Вечной Природой в их высшем эссенциальном выражении. Таков был смысл вдохновения дыхания жизни, то есть Духа Божьего в прах земной (Быт 2:7), из ко-торого был создан человек для того, чтобы царствовать, управлять и творить в природе по-своему». … Адам, воплощая собой Волю Божества, обладал и собственной волей, и потому должен был подвергнуться пробе, которой он и не выдержал, соблазнившись дьявольскими побуждениями, что означает приятие его душою низшей тинктуры, устремление его вожде-ления к животной природе и — силой воображения — превращение его в одно из существ этого мира. Следствия этой поистине космической катастрофы ужасны, прежде всего, для са-мого рода людского, в котором разделение тинктур по половому признаку означало утрату полноты и целостности Образа Божьего. Адам же, — по схеме «отец —сын», — является тварным выражением Сына Божьего, и, разбив в себе целостный Божественный Образ, тем са-мым заглушил действие тинктуры Сына, положил тень смерти и на Христа и, значит, ввел и Самого Бога в высшую степень драматизма. Именно в человеке драматизм всего Творения до-стигает наивысшей, трагедийной, остроты. Сам Бог страдает и мучается в нем и, через Сына Своего воплощаясь в образе Сына Человеческого, умирает на кресте, искупая грехи человека. Но человек без остатка «схвачен» миром, его делами и борьбой, собственной телесной жизнью и удовлетворением ее потребностей, — это внешний человек, которого изнутри постоянно взвешивает на своих весах и оценивает по свой шкале ценностей человек внутренний. Такова в эпоху Бёме антропологическая аксиоматика, которую он крайне заостряет и актуализирует» [20, 7-9].
Божественная мистерия, по Бёме:
Огонь, Свет, Земля — три принципа Творения:
— Отец — огонь, ярость, страсть, необузданность творящего порыва, и вместе — холод и тьма, мрак внутри огня;
— Сын — Свет, Слово, Премудрость, Дева Премудрости;
— Земля — чувственное многообразие, природа.
Адам, как тождественность Бога-Отца, совмещает в себе все три принципа, таково изна-чальное совершенство Адама — венца Творения. Он был создан на место Люцифера, отпавшего от Б-га, т.к. он выбрал (это его соблазн) огонь и ярость, вожделение, чувственное, тьму — и от-вергнул Свет. Этим выбором он хотел стать властителем земли, которая затвердела в боже-ственной ярости из-за отвержения Света Люцифером. Земля же изначально явилась эманацией Б-нного совершенства, полноты, взаимопроникновения всех возможностей, выраженных в тонком эфирном воплощении, красоте и совершенстве. Вожделеющий Люцифер (Светонос-ный) отверг Свет и разрушил тождественность трёх принципов, поэтому закаменела Земля. Но Бог низверг Люцифера во тьму преисподней, разрушив честолюбивые устремления бывшего ангела.
Свободный после отпадения престол был занят специально сотворенным для этого Адамом, самым совершенным из созданий Творца. Адам содержит в себе оба начала — Огня и Света, он андрогин, способный породить жизнь из себя самого. Он самодостаточен и всепро-никающ, а также имеет свою волю во владении Землёй. (Адам тождественен Богу, это значит — «по образу и подобию», его задача — управлять землёй). Дьявол соблазняет Адама, чтобы удержать в своей власти Землю, царствовать в Третьем Принципе. И вот Адам подвергается испытанию, которого не выдерживает, — соблазну Третьего Принципа. Он «соблазнился дья-вольскими побуждениями», «вожделел чувственному миру, превратился в одно из существ этого мира» [20, 8]. Комментатор Бёме пишет, что Адам «вожделел сущности мира», это его соблазн (дьявол). Но так как в Третьем Принципе для него не было ниши, он и не смог таким образом быть, поэтому Бог вынужден был разделить Адама, создать из него женское существо. Это, как пишет Бёме, — «трагедия Бога». Он нанес сам себе рану, ибо Адам был подобием Бога, т.е. тождественным Ему. Затем Бог должен был принести в жертву Сына (т.е. опять себя само-го), чтобы таким образом возник путь спасения, вочеловечение Христа как восстановление гармонии, но уже в вечной жизни, в раю, а не на Земле, согласно изначальному замыслу.
Вместе с сотворением женщины, разделением полов Адам стал вполне человеком Зем-ли, смертного удела. Астральное тело андрогина превратилось в тварное, обрело отсутство-вавшие органы (желудок, кишечник и проч.). Так произошло первое «вочеловечение» Бога (!), ибо Адам был тождественен Творцу. Бёме не употребляет слово в этом смысле, ибо оно суще-ствует в традиции в совершенно определенном значении и отнесено к земной жизни Иисуса Христа. Однако «вочеловечение» имеет в случае с Адамом очевидно тот же смысл, но пагуб-ный: превращение Бога в человека (в лице Адама) оказалось падением, обретением смертного удела, притом отождествляемым с мотивом Люцифера. Однако спасение становится возмож-ным как «вочеловечение» Христа и воскресение человека в другой жизни.
Мистика Я. Бёме ближайшим образом помогает описать мистическую сторону развития лирического героя Блока.
3.
«Новая мистерия» лирического героя А.А. Блока
Основная тематика стихотворений Блока в её развёртывании и развитии в единый текст подробно проанализирована З.Г. Минц [12] Подробное текстуальное рассмотрение исходит из подражательного понимания творчества поэта, которое мотивировано в первую очередь ре-альными обстоятельствами жизни, и в целом соответствует приведённой вначале характери-стике собственного творчества А.А. Блоком, его собственному структурированию совокупного текста, собиранию всех стихотворений в «три тома». При этом качество лирического героя и мистические мотивы его развития остаются, на наш взгляд, недостаточно прояснёнными.
Двуликость лирического героя. Несмотря на исключительную устремленность к Пре-красной Даме, лирический герой сознаёт антиномичность духовного и чувственного, просвет-лённости и соблазна, невозможность для себя пребыть в Свете. Он предстаёт в «Стихах о Пре-красной Даме» последовательно «двуликим», что подчёркивается в стихотворении «Люблю высокие соборы…» (1902). [6, 58]. «Боюсь души моей двуликой…» — лирического героя глубо-ко волнует состояние внутреннего напряжения, когда субъективные устремления обращены к Христу за защитой, но «дьявольский и дикий» образ является «из-под маски лицемерной». Здесь показана зловещая игра лирического героя перед «поющими» в храме, но затем распа-дающимися, бегущими от него хорами «молящихся людей».
Демонический мотив самоопределения возникает непосредственно в храме, т. е. в про-странстве Христа, который не спасает лирического героя, переживающего мифологическую глубину собственного двойственного состояния: «двуликий» оказывается в стихотворении ан-титезой Христа (Света, Слова). Последний не может защитить лирического героя, который как бы ассоциирует себя с Янусом. «В песне салиев Янус именовался «богом богов» и «добрым создателем» … отголоски некогда существовавшего мифа о Янусе как творце мира» [21, 649, 650]. Впоследствии природу Януса как «бога-демиурга» вытеснил у римлян культ Юпитера. Т.е. собственное состояние лирического героя оказывается мифологически оправданным, даже естественным, но драматичным по самой своей природе.
Двуликий и андрогин. Мистическое отожествление мужского и женского. Наиболее плодотворно для нас представление о мужском и женском началах в этих двух ликах — Дианус (Янус и Яна-Диана). Причём в данном случае андрогинность связана в представлениях с бо-гом-демиургом, который охватил небом землю и воды, создал мир из элементов. Тема сотво-рения мира вводит для нас неожиданно софиологические и духовидческие мотивы Якоба Бёме, в частности, об Адаме-андрогине, первоначально идеальном Творении.
В дневниках Блока есть признание: «26 июня <...> Собирая мифологические» материа-лы, давно уже хочу я положить основание мистической философии моего духа. Установив-шимся наиболее началом смело могу назвать только одно: женственное. Обоснование жен-ственного начала в философии, теологии, изящной литературе, религиях. Как оно отразилось в моем духе.
Внешние его формы (антитеза). Я, как мужской коррелат «моего» женственного. «Эгои-стическое» исследование» [5, 48]. Этим рассуждениям соответствует стихотворение И. Ан-ненского «К портрету А.А. Блока»: «Под беломраморным обличьем андрогина…» [2, 205; ср. также: 7, 68-79]. Двойственность побуждений и переживаний лирического героя пронизывает весь строй ПД (принятое сокращение названия цикла «Стихи о Прекрасной Даме» — С.З.), она связана с его основополагающей андрогинностью. В стихотворении «Я медленно сходил с ума…» господствуют «тьма», «холод», страстная охлажденность, «больная дума», овладевшая душой: «И залила мою весну / Волною чёрной и бесшумной…» [6, 56]. В стихотворении «Странных и новых ищу на страницах…», наоборот: тёмной «…той, которой жажду», противо-поставлена «Белая Ты, в глубинах несмутима, / В жизни — строга и гневна. / Тайно тревожна и тайно любима, / Дева, Заря, Купина» [6, с.57].
В этих двух стихотворениях мужское и женское предстают в двух ипостасях — тьмы и света. Тема страсти, «мужское» ассоциируется со смертью («хладело сердце над могилой»), которая делает холодной даже мысль о страстно любимой. Вчитываясь в «старые испытанные книги», лирический герой, «мечтая», ищет «странных и новых», и желанное является ему в светлых образах — «Белая Ты», «Дева, Заря, Купина». Тут смерти («Блекнут ланиты у дев зла-токудрых») противопоставлен — «Белый огонь Купины» [6, 57]. Т.о. символическая «Прекрас-ная Дама» здесь (и во многих других случаях) может быть понята как идеальное восполнение мужского начала, ожидаемое соединение с ней — обретение целостности и безмятежности.
Мотив андрогинности связывает лирику Блока с откровением Бёме об Адаме. Это важ-нейший пункт его антропологии. По Бёме, андрогинность Адама предстаёт как высшее совер-шенство всего творения, но именно это, т.е. потенциально двоякая целостность, слитность мужского и женского, и чревата соблазном. Лирический герой Блока в ПД стремится к совер-шенству, заложенному в природе субъекта лирического переживания, к восполнению своего индивидуального антропологического типа. При этом обращен к Свету, второму принципу, по Бёме, который ассоциируется с Прекрасной Дамой, Девой Марией, Купиной. Эротические мо-тивы, чувственное начало в облике лирического героя сублимируется в моменты таинственных предчувствий и прозрений. Лирический герой жаждет воссоединения в себе мужского и жен-ского начал, их мистического отождествления.
Огонь и Свет-Слово. Приведенные слова мифологического смысла и христианского обихода не только определяют у Блока важный символ первой книги стихов — Прекрасную Даму, но также обозначают антитезу Огня и Света, по Я. Бёме. Именно это образует смысловой центр стихотворения «Предчувствую тебя. Года проходят мимо…». Кто это — предчувствуемая и долгожданная «Ты»? На этот вопрос отвечает, как будто, заглавие цикла — «Стихи о Пре-красной Даме». Половина двустиший начинается словами о «горизонте в огне», «ясном» и, с другой стороны, возвещающем «лучезарность» (свет).
Эти «огонь» и «лучезарность» могут быть поняты в соответствии с изложением Я. Бёме: «Он («огненный мир») был, но он отделился в свой собственный Принцип и был в свете вели-чия Божьего не очевиден, как нам такое надо вообразить себе об огне и свете, что, хотя огонь причина света, всё же свет помещается в огне не охваченный огнем и вызывает иное качество (Quaal), чем огонь, ибо огонь это ярость и пожирание, а свет это кротость, и из его силы возни-кает сущность» [6, 46]. Здесь говорится о разделённости двух принципов Единства Бога. «Светозарная божественная магия» творения возникает в Премудрости как откровении Бога. Премудрость же является «Девой и причиной Божественного существа, ибо в ней стояла све-тозарная божественная тинктура сердца Бога, как Слова жизни божества, и было откровение св. Троицы» [6, 51].
Такая экспликация символов соответствует многосмысленным образам А. Блока. Пре-красная Дама (Дева, «лучезарность», «светозарность») непосредственно обретает, кроме всего прочего, качества Премудрости божией, по Бёме, т.е., — чаемого ответа, Света, тождественного Слову, наконец, качество Бога-Сына, Христоса, второго Принципа. В стихотворении «Я жду призыва, ищу ответа…» выражено как раз ожидание Слова: «Ночную тайну разрушит слово…», — но «воззвание» лирического героя остается без внятного ответа, лишь «отголоски далёкой речи», «далёкое эхо» — и вновь «молчание» [6, 46].
Итак, в мистике Бёме Свет и Слово — качества Второго Принципа, Христа; тьму, невнят-ность и пр., в данном случае, есть основание идентифицировать как Третий Принцип, по Бёме, — Землю, подробности которой неясно проступают в созерцательности лирического героя. Земля же, будучи сотворена Богом как Его образ и подобие (тождество), «затвердела», приобрела жёсткие формы и свой вид в неистовстве Люцифера, «вообразившего» себя (термин Бёме) в Огонь Творящий (Первый Принцип) и не принявшего Света (Христа, Второй Принцип), от него исходящего. В этом его соблазн и падение. В соответствии со сказанным блоковскую симво-лику можно истолковать как напряжённость двух начал в аллегорезе Бёме, которые влекут лирического героя, составляют «поле тяготения», и Свет (Христос, Слово) не побеждает, как и тьма. Христос не очищает и не защищает «двуличного» лирического героя («Люблю высокие соборы…»).
Расподобление. В стихотворении «Вступление», открывающем второй том трилогии «вочеловечения», лирический герой оставляет стезю Прекрасной Дамы-Света-Христа, непло-дотворное ожидание:
«Ты пройдёшь в золотой порфире –
Уж не мне глаза разомкнуть
Дай вздохнуть в этом сонном мире,
Целовать излучённый путь»
(1905) [6, 83].
Он не отвергает «излучённый путь», но не в состоянии более им следовать. И далее в последней строфе говорится о духовной смерти, о смерти лирического героя в этом, Твоём, свете. Так возникает мотив расподобления. Развитие этого мотива, рефлексия по поводу отхода от пути Света (ПД) – стихотворение «Вот он — Христос — в цепях и розах…» [6, 108]. Понимание совершенного смысла творения (приятие Света) невозможно, пока существует противопостав-ленность, — пока «Его икона» смотрит в окно «моей тюрьмы». Христос здесь не Свет миру, а лик, слившийся с небом: «Убогий художник создал небо. / Но лик и синее небо – одно». Этот лик – символ связи между Человеком и Землёй и одновременно – их исходной отчуждённости друг от друга, в свете ущербного неба.
Лик в обрамлении синего неба одновременно противопоставлен пейзажу «за ним», это открывается взгляду узника, который видит глубину пространства, прежде заслонённого «иконой». Поле, огород, «берёзки и ёлки» в овраге — убогая жизнь постигается общей с нею, с другими людьми судьбой, к обретению которой теперь стремится лирический герой.
«И не постигнешь синего ока,
Пока не станешь сам как стезя…
Пока такой же нищий не будешь,
Не ляжешь, истоптан, в глухой овраг,
Обо всём не забудешь, и всего не разлюбишь,
И не поблекнешь, как мёртвый злак».

И это «синее око» «видит» Землю, порождает и постигает её, слито с ней. И нет иного пути «достичь» и постичь, «пока не станешь сам как стезя», или, по Шопенгауэру, — «ясным оком мироздания» (такое слияние субъекта и объекта созерцания – главная интуиция А. Шо-пенгауэра). Путь невозможно обрести вовне, он не существует для путника «снаружи», как и душевное стремление неутолимо в уже известных практиках и учениях о духовных путях, в частности, – на почве христианско-религиозных догматов. «Стезя» понимается лирическим героем экзистенциально, как самоопределение (поступок, путь) и одновременно – как открытие мира в познавательном человеческом движении, созерцательно. Лирический герой видит воз-можность обретения на пути соблазна, Земли, по Бёме. Это путь Огня, поэтического жизне-творчества, горения (сгорания) во имя нового Света. Такова (софиологическая) интуиция Бло-ка.
Кажется, здесь Блок слышит тютчевское смирение в стихотворении «Эти бедные селе-нья…»:
«Эти бедные селенья,
Эта скудная природа —
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде царь небесный
Исходил, благословляя».
[17, 168]
«Исходил», изведал, как будто прошёл высшим путём страдания, своим крестным путём. «Царь Небесный», претерпевший страдания, благословляет русскую землю в её «бедности, скудости, наготе» ради особенной святости русского народа, «тайного света», возможно, «у-богости» в смысле покорности судьбе и «долготерпению».
«Христос – в цепях и розах / За решёткой моей тюрьмы», «агнец кроткий в белых ризах» в стихотворении Блока не действует никак, не «спасает» мир, он пассивен, как и в исходном тексте Св Писания — «1:28. Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас…» (Евангелие от Матфея). Он предоставляет возможность спасения пришедшим к Нему. Напротив, лирический герой Блока сам стремится пойти к людям, быть не маяком света небес-ного, но высвечивать собственным претворяющим взглядом, новым светом, подобно факелу, качества повседневности в стремлении открыть её смысл, как Иисус в стихотворении Тютчева. Светить людям, познать себя «в людях», среди людей — среди бренности, пошлости, вожделе-ния и величия, ради их общей судьбы — России. Именно эта мысль предельно воплотилась в Третьей Книге лирики Блока. Можно сказать, что здесь сказывается романтическое отношение к христианству как к «затверженному уроку» (Байрон), ибо обещанное в Евангелии спасение не достигается на земле.
Описанное выше расподобление имеет в виду христианскую проблематику и соотно-сится с аллегорезой Я. Бёме. Уклоняясь от «недейственного», в его понимании, пути Христа, лирический герой, подобно первому человеку Адаму, соблазнён миром «вожделения», чув-ственных испытаний. В этом и состоит неизбежное присутствие человека в жизни. В результате Адам утрачивает, по Бёме, свою божественность (андрогинность); лирический герой отказы-вается от спасения и погружается в жизнь, чтобы познать её. Обретение лирическим героем судьбы «повреждённого» Адама, — обыкновенного человеческого удела и становится актом его «вочеловечения», цель которого — пролить свет истины в мир страстей и страдания, заново об-наружить смысл его существования, чтобы прояснить путь преодоления. Одновременно на новом уровне возникает мотив возможного (или невозможного) отождествления с Христом, во встречном движении человеческой инициативы лирического героя. Таким образом слово «во-человечение» получает неканонический смысл, отнесённый в данном случае к аллегорезе Я. Бёме.
Второе крещение. Примечательно, что ПД отождествляется с Христом несмотря на от-чётливое указание женского начала в поэтических медитациях Блока («…но я знаю, милая — Ты» и др.). У Бёме тождество Дева-Премудрость-Свет-Слово видит в зеркале Божественный Свет, позволяет ему явиться как второму Принципу. Но: «Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо…» и «лучезарность близко», но Свет так и не является в стихах Блока, — не защи-щает, не спасает, лирический герой погружается в страдательность мира (Огонь). Обратим внимание на главный предмет соблазна и страданий лирического героя, нравственной напря-женности психологических переживаний: это любовь, эрос. В «Распутьях» появится и другое основание разлада, внешнее, это разрушительная дисгармония социума («Фабрика», «Из га-зет»). Уже здесь герой последовательно отдаляется от ПД. Наконец, во «Вступлении» ко Вто-рой книге происходит перерождение лирического героя, прощание, отказ героя от «излучён-ного пути», «смерть»-сон героя для непосредственно христианского опыта и испытания жизни, нужно заметить, — при наличии безграничной веры:
«Лишь к Твоей золотой свирели
В чёрный день устами прильну.
Если все мольбы отзвенели,
Угнетённый, в поле усну.

Ты пройдёшь в золотой порфире —
Уж не мне глаза разомкнуть
Дай вздохнуть в этом сонном мире,
Целовать излучённый путь…»
[6, 83].
Нарастание вовлечённости в чувственно-страдательный мир ведёт через начальные циклы второй книги («Разные стихотворения» и «Город») к «Снежной маске» и «Фаине» [см. анализ стихотворений: 12, 99-168]. Мотив «второго крещения», естественно, как нам кажется, следует понять с учётом сказанного выше и с помощью аллегорезы Я. Бёме.
Мистика Бёме помогает интерпретировать стихотворение «Второе крещение» (цикл «Снежная маска», далее — СМ). Крещение в европейской традиции не связано с крестом, ору-дием казни Иисуса. Слово означает по-гречески «окунание», «омовение» — предуготовление к новой жизни, очищение от прежней: «И в новой снеговой купели / Крещён вторым крещеньем я …» Тут дана характеристика мира, в который «крещён» лирический герой («И в новый мир вступая, знаю, / Что люди есть и есть дела, / Что путь открыт наверно к раю / Всем, кто идёт путями зла» [6, 155]. Это мир страсти и – зла, соблазна, чувственности, порока и тьмы. Лири-ческого героя охватывает холод этого мира (строфа «Я так устал от ласк подруги / На засты-вающей земле. / И драгоценный камень вьюги / Сверкает льдиной на челе. / И гордость нового крещенья / Мне сердце обратила в лёд». [6, 156]. «Метель, снега», «вьюга» пагубны, но «Сердце предано метели» (название стихотворения от 13 января 1907 г.), её качества – жерт-венная стихия, «огнедышащая мгла», пагубная для лирического героя сила, которую он яростно призывает:
«Убей меня, как я убил
Когда-то близких мне!
Я всех забыл, кого любил,
Я сердце вьюгой закрутил,
Я бросил сердце с белых гор,
Оно лежит на дне!»
…….
«Я сам иду на твой костёр!
Сжигай меня!» … [6, 164]

Но «Огонь и холод» у Бёме — признаки Первого Принципа.
Символика развивается в финальном стихотворении цикла «На снежном костре». Лири-ческий герой снова отождествляется с рыцарем (как в ПД), а также одновременно – с «распя-тым на кресте», над которым «взвился костёр высокий». Возникает символ пылающего креста! «Пламень» взвивают «сёстры – пряхи снежных зим», и этот огонь соблазна сжигает «рыцаря» — отступника Света (ПД). Желанная стихия огня-страсти, в которую он «крещён», является ры-царю в женском образе влекущей красоты, овладевает им и сжигает: «Крещеньем третьим бу-дет – Смерть» (стихотворение «Второе крещение», [6, 156].
Символика СМ обозначает, по Бёме, Первый Принцип, напоминая о Втором Принципе — Свете, Премудрости и т.п.: огонь и тьма, холод и мгла противостоят «лучезарности» и ясности. Расподобление лирического героя с Христом (ПД) упрочивается.
Мистерия лирического героя развивается в подциклах «Фаины» (1906-1908, далее – Ф). В подцикле «Осенняя любовь» Лирический герой, распятый миром вожделения, вопрошает о будущем. Обретет ли он Свет в свершении пути? Он взывает ко Христу, вопрошает о грядущем, о возможности чаемого спасения:
«Христос! Родной простор печален!
Изнемогаю на кресте!
И челн твой — будет ли причален
К моей распятой высоте?»

Ответ не утешителен. В бесстрастности осени угасает надежда, вечный женственный образ, — и здешний, и потусторонний – символический образ невозвратимой полноты мира и существования человека. Но возникает мотив «родного простора», Родины, который упрочится в дальнейшем.
Гибельным «крещеньем огневым» пронизан подцикл «Заклятие огнём и мраком» (1907), однако здесь происходит главное событие — сердечное обновление лирического героя, пресу-ществление чувственности. Мир огня мерцает желаньем и холодом, «чёрным взором» и «пы-лающим бредом» … Но из страстного вихря, метели, хмеля «снежного кубка» возникает «кружащийся танец»: «Заверти, замчи, / Сердце, замолчи, / Замети девичий след – / Смерти нет! / В тёмном поле / Бродит свет! Горькой доле — / Много лет …») [6, 180].
«Какой это танец?» В нём «Земля убегает, / Вскрывается твердь».
«Чьи песни? И звуки?
Чего я боюсь?
Щемящие звуки
И — вольная Русь?»

В новом регистре возникает тема стихотворения «Русь» (1906). Она по-прежнему таин-ственна, она пугает, но «голос — внятный». «И странным сияньем сияют черты… / Удалая пляс-ка! / О, песня О, удаль! О, гибель! О, маска… / Гармоника – ты?» Так из огня и мрака восстает образ Родины, который впредь станет Светом для лирического героя, как бы вновь обретаю-щего пространство самоопределения, но теперь – в конкретности переживания: тема России больше не покинет лирику Блока, Родина становится глубоко проникающей поэзию одухотво-ряющей силой, светом личностного присутствия поэта.
Мотив «вочеловечения» в софиологии Якоба Бёме возникает как спасение «большого Мистериума», единства Творения. В стихотворении «Ты отошла, и я в пустыне…» лирический герой отождествляется с «невоскресшим Христом», — не обретшим небо, не покинувшим зем-лю своего страдания, — а ему нет здесь места в этой нескончаемой страдательности людей. Этот трагический образ разрушает мистерию: Сыну Человеческому, «негде … преклонить главу», как и тождественному ему лирическому герою. Эволюция лирического героя Блока увенча-лась не его «воскресением», но обретением иного смысла: темы Родины, — трагичной, гибель-ной, но торжествующей жизни. Этот символический путь становится яснее в свете софиологии Якоба Бёме.

ЛИТЕРАТУРА
1. Аверинцев, С.С. София-Логос. Словарь. – URL: https://azbvka.ru/otechnik/Sergei_Averincev/ sofiia-logos-slovar/186 (Дата обращения 15.09.2023)
2. Анненский И.Ф. Стихотворения и трагедии» / Вступ. ст., сост., подгот. текста, примеч. А.В. Фёдорова / И.Ф. Ан-ненский. – Л.: Сов. писатель, 1990. – 640 с.
3. Белякова, М.М. Опорный конспект. «Трилогия вочеловечения» А.А. Блока / М.М. Белякова. — URL: https://nsportal.ru/shkola/literatura/library/2012/10/19/opornyy-konspekt-trilogiya-vochelovecheniya-aabloka (Дата обращения 21.10.2023)
4. Бёме, Я. «De incarnatione verbi, или О вочеловечении Иисуса Христа» / Пер. с нем и примеч. – К.В. Коваленко, С.М. Шаулов, вступ. ст. – С.М. Шаулов / Я. Бёме. – Уфа: ARC, 2014. – 392 с.
5. Блок, А.А. Собрание сочинений в 9 томах. Т 7. / А.А. Блок. – М.-Л.: ГИХЛ, 1963. – 544 с.
6. Блок, А.А. Стихотворения и поэмы / А.А. Блок. — М.: Правда, 1978. – 480 с.
7. Бродский, И.А. «Altra ego» // Сочинения Иосифа Бродского. Том VI. – СПб.: Пушкинский фонд, 2000. – 456 с.
8. Гуссерль, Эдмунд. Кризис европейского человечества и философия // Культурология. XX век. – М.: Юристъ, 1995. С. 297-330.
9. Зильбер, А.С. Софиология В. Соловьёва между Каббалой и Бёме: забытое мюнхенское исследование // Молодой учёный Международный научный журнал. Выходит еженедельно № 1 (135) / 2017. С. 566-572.
10. Зотов, С.Н. Художественное пространство – мир Лермонтова / С.Н. Зотов. – Таганрог: Изд-во Таганрог. гос. пед. ин-та, 2001. – 322 с.
11. История русской литературы XX — н.XXI в.: учебник для вузов в 3-х частях с электронным приложением: Часть 1. 1890-1925 годы / Сост. и науч. рук проф. В.И. Коровин. – М.: Гуманитарный изд. центр ВЛАДОС. 2014. — 496 с. + Эл. опт. диск (CD-ROM).
12. Минц, З.Г. Поэтика Александра Блока / З.Г. Минц. – СПб.: «Искусство-СПб», 1999. – 727 с.
13. Молитва Символ веры. – URL: https://www.pravmir.ru/simvol-very/https://www.pravmir.ru/simvol-very/ (Дата обращения 19.09.2023)
14. Словарь философских терминов / Научная редакция профессора В.Г. Кузнецова. – М.: ИНФРА-М, 2007. – 731 с.
15. СОФИОЛОГИЯ. Институт философии РАН. – URL: https://dzen.ru/a/YoT-pYsjGhT5Eo5G (Дата обращения 21.10.2023).
16. Тынянов, Ю.Н. ПОЭТИКА. ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ. КИНО / Ю.Н. Тынянов. – М.: Наука, 1977. – 576 с.
17. Тютчев, Ф.И. Стихотворения / Сост., вст. ст. и примеч. В.В. Кожинова / Ф.И. Тютчев. – М.: Сов. Россия, 1986. – 288 с.
18. Хайдеггер, М. Нищета. Историко-философский ежегодник, 10, 347–357. – URL: https://ife.iphras.ru/article/view/9249 (Дата обращения 30/04/2925).
19. ХРИСТИАНСТВО: Энциклопедический словарь: в 3 т.: Т. 1: А-К / Ред. кол.: С.С. Аверинцев (гл. ред.) и др. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1993. – 863 с.
20. Шаулов, СМ. Вочеловечение человека // «De incarnatione verbi, или О вочеловечении Иисуса Христа» / Пер. с нем и примеч. – К.В. Коваленко, С.М. Шаулов, вступ. ст. – С.М. Шаулов. – Уфа: ARC, 2014, с. 5 — 39
21. Штаерман, Е.М. Янус // Мифологический словарь / Гл. ред. Е.М. Мелетинский. – М.: Сов. энциклопедия, 1991. — 736 с. (с.649, 650)
22. Шураева, Е.Л. Русский символизм и культура европейского средневековья. / Е.Л. Шураева. – URL: https://naukarus.com/russkiv-simvolizm-i-kultura-evroDevskogo-srednevekowa

Зотов Сергей Николаевич – докт. филол. наук, проф. ТИ имени А.П. Чехова

ВЕСТНИК Таганрогского института имени А. П. Чехова ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ № 1 / 2025 — С. 61 – 70.